Заповедник Эмджи

shtir_mg @ 2009-10-11T16:10:00

2009-10-11T08:15:10Z

Во второй серии Декстера порадовал плач ребенка, взятый прямиком из Mortal Kombat'овского Babality.

У него нет крыльев.

2009-10-09T16:03:48Z

Дописал пару часов назад. Вроде, неплохо получилось. Мнения и замечания не забываем.

Мне жаль, Костя, но у тебя не получилось. Эти слова для тебя – всего лишь пустой звук и жалкая попытка поддержать, но это правда: в жизни так бывает. Тогда, в палате, папа крепко взял тебя за плечо и тихо сказал: «Держись». Так тихо, что ты едва это услышал. Он боялся тогда, что заплачет и напугает тебя. Позже, дома, сидя на кухне, пока твоя мама сидела рядом с тобой, он даст себе волю. Он напишет СМС своей любовнице о том, что им лучше больше не встречаться, и удалит сообщение сразу же после доставки. А потом и ее номер. Но в тот момент, рядом с тобой, он старался держаться из последних сил.

Ты все равно видел, что ему страшно и больно, но ничего не сказал ему. Тебе тоже было страшно. И очень больно, но сейчас я говорю о чисто физической боли. Никакие препараты тогда не могли перебить ее полностью. Спустя годы, ты будешь помнить об этом чувстве. «Как будто в поясницу воткнули раскаленный прут»,- говорил ты. Ты никогда не умел придумывать красивые фразы.

Когда тебя выписали из больницы, лето подходило к концу. Родители твоих сверстников толпились в канцелярских магазинах, покупая всевозможные ручки, карандаши, линейки, пеналы и ластики. Ходили на многочисленные школьные ярмарки в поисках учебников, списки которых их дети приносили домой. Твои родители в это время звонили репетиторам. Покупали газеты с объявлениями в поисках приемлемой цены. Репетиторы уже в то время стоили недешево.

Ты так и не увидел никого из своих одноклассников. Несколько раз тебе звонил твой друг со двора, но с каждым разом перерывы между звонками были все больше, а разговоры – все короче. А потом звонки прекратились и вовсе. Ты слишком злился на него, чтобы поднять трубку и набрать его номер. Та девочка, сидевшая в классе обычно через ряд от тебя, так ни разу и не пришла проведать тебя. Ты знал, что такого и не может быть, ведь все ваши разговоры сводились к просьбе дать запасную ручку или дать списать домашнюю работу. Ты был слишком стеснительным, чтобы дружить с девчонкой. Но в глубине души ты надеялся, что она придет. Еще одна небольшая зарубка на твоем маленьком сердце. Маленькая обида к той горе, что уже успела скопиться.

Тебе еще долго снился тот день, за шесть месяцев до того, как тебя выписали из больницы. За сутки до того, как ты в нее попал. Ты помнил все до мельчайших деталей, и это просто разрывало тебя. Снег хрустел под подошвами ваших ботинок, и ты почти догнал своего друга. Почти «отомстил ему. Почти закинул ему за шиворот снежок, как сделал он минутой ранее. Почти. Но твоя нога поехала на припорошенном льду, и, взмахнув руками, ты вспомнил фразу из метеосводки: «На дорогах гололедица». А потом ты упал. Когда твоя поясница со всей скорости ударилась об угол бордюра, ты почувствовал лишь удар. К счастью для тебя, ты отключился раньше, чем боль по нервным клеткам добралась до твоего мозга. В момент удара твой неокрепший детский хребет переломило, словно спичку. Позвонки, межпозвонковые диски, все это разлетелось вдребезги, словно выскользнувшая из рук посуда. Каждый раз после этого сна ты просыпался, сдерживая крик. Но резко сесть, как это делали актеры в голливудских фильмах, ты уже не мог.

С улицы доносились крики и смех детей. Твоих сверстников. Год назад, прошлым летом, ты играл с ними в футбол, но после больницы четыре стены твоей комнаты – единственное, что у тебя осталось из прошлой жизни. Иногда ты подъезжал на своем тяжелом инвалидном кресле к окну и смотрел, как твои бывшие приятели играют во дворе. Тогда ты еще не освоился с новым средством передвижения и все время стирал кожу на ладонях. Тебя хватало минут на десять, не больше. Потом ты плакал. Поэтому ты перестал смотреть на них.

На твой двенадцатый день рождения родители подарили тебе компьютер, и ты тогда подумал про себя, что тебе даже некому похвалиться своим подарком. С детьми, которые приходили вместе с друзьями папы или мамы, ты был неприветлив и даже груб, и, в конце концов, все эти полузнакомые дяди и тети перестали приводить к вам домой своих отпрысков.

Когда тебе было почти тринадцать, твои родители позвонили одному из местных провайдеров, и к дню рождения у тебя появился доступ к Интернету. Так они пытались возместить отсутствие реального общения виртуальным. Чего родители не знали, так это того, что ты искал в Сети, пока они не видели. И почему день ото дня ты выглядел все мрачнее. Мечты тринадцатилетнего мальчика очень крепкие, но даже они разбиваются. Чем больше ты читал о переломах позвоночника, тем меньше надежды оставалось внутри тебя. Раз за разом ты видел вместо текста три простых слова: «Чудес не бывает». Раз за разом ты не обращал на них внимания. Но проходило время, и ты снова искал. И снова натыкался на эти три слова.

И к шестнадцати годам ты сломался. Ты понял, что у тебя не вырастут крылья, как у ангела. Помнишь, ты иногда мечтал об этом вечерами, перебравшись из кресла на кровать, перед тем, как уснуть? Ты понял, что ничего хорошего уже не случится. Что безоблачного будущего не будет, и Иисус не придет к тебе. Не скажет: «Встань и иди». Это кресло – на всю твою оставшуюся жизнь. Не очень хорошая компенсация за потерянный контроль над нижней половиной тела.

Тогда ты и начал пить. Ты выглядел старше своих лет, и будь с тобой все в порядке, девочки в школе заглядывались бы на тебя. Но в твоем положении единственная выгода от внешности заключалась в продавцах ларьков, которые не интересовались твоим возрастом, продавая пиво. Или что покрепче. На твоем лбу навсегда остался шрам от того удара, когда отец вернулся с работы днем и застал тебя пьяным. От его оплеухи ты вылетел из своего кресла и разбил голову об пол. После этого случая ты пил только на улице. Продолжал потихоньку воровать свои собственные деньги, с пенсии. Сначала ты откладывал их, месяц за месяцем, надеясь, что когда-нибудь скопишь достаточно денег на операцию. Когда ее изобретут. Ты мечтал об искусственном позвоночнике. Что однажды какой-нибудь гений его изобретет. Пусть даже каждый шаг будет отдавать болью в пояснице. Не важно. Ты мечтал выучиться на нейрохирурга и стать этим самым гением. Но потом ты понял, что у тебя недостаточно ни ума, ни стремления. Тебе было шестнадцать, и все, чего ты хотел – как можно быстрее дожить до старости. И умереть, сидя в этом проклятом кресле.

Свой второй юбилей ты встретил в больнице. Печень инвалида в кресле не выдерживала ежедневных литров пива, водки, джина и прочей дряни, которую продавали в ближайшем ларьке. Твой отец не пришел в больницу. И когда ты вернулся домой, его там тоже не было. Когда тебя увозили, он сказал твоей маме: «Я так больше не могу». И, пока она ждала врача у двери в палату, он собрал вещи и уехал. Он не оставил никакой записки. Он не отвечал на телефонные звонки. Он исчез.

А через два года исчез и ты. Практически. В третий раз в жизни ты попал в больницу. Теперь уже с циррозом печени. Теперь, спустя полгода жутких болей в боку, по сравнению с которыми боль в твоей пояснице казалась не более, чем легким покалыванием, ты здесь. Сейчас.

И вот, что я хочу тебе сказать, пока ты лежишь в полузабытьи от обезболивающих, пока врачи отключают аппаратуру от твоего уставшего тела, и то, что когда-то было тобой медленно покидает то, что было когда-то твоим телом. У тебя всегда была хорошая память. Поэтому я надеюсь, что ты помнишь тот день. Тогда тебе еще одиннадцать. Прошла неделя с того дня, как тебя привезли обратно домой. Ты слышишь, как мама, постаревшая за полгода лет на пять, гремит посудой на кухне, готовя ужин. Ты не чувствуешь своих ног, но ты все равно еще полон надежды. Ты смотришь на свои ступни. На свои пальцы. Мысленно ты приказываешь им: «Сожмитесь!» Ты смотришь на них, не отрывая глаз, уже полчаса. Час. Два часа. И тебе начинает казаться, что они подрагивают. Совсем чуть-чуть. Ты даже не знаешь, так ли это, или тебе просто мерещится. Но что-то радостное шевелится в груди. Надеюсь, сейчас ты вспоминаешь это.

Шестой сезон.

2009-09-23T12:34:26Z

В фл залезать даже жутко, потому как наверняка последний десяток записей все о том же Хаузе. Поэтому выскажу свое сраное мнение, чуть-чуть поспойлерю и тогда уже спокойно прочитаю ленту.
После просмотра ощущения двойственные. Примерно как бухать посреди недели. С одной стороны весело, а с другой - утром вставать рано, и где-то в глубине души понимаешь, что часов через шесть будет пиздец. Так и тут. Первые две серии хороши, не буду придираться, не буду слишком критично смотреть на развлечения Хауза в больнице. Хороши. Я бы сказал - лучше всего, что было в пятом сезоне. А дальше, дорогие мои ебаные гады, спойлер.
В конце серии Хауз из психушки выписывается. И не просто так, а вернув свою сраную врачебную лицензию. Что может означать две вещи. Либо сценаристы внезапно откроют в себе недюжинные таланты, и из напрочь пережеванной в предыдущих 5 сезонов идеи выжмут что-то новенькое (ну, хотя бы не дадут Хаузу командовать там, что ли. Не знаю), либо сериал будет продолжать катиться в говно, как он это делал на протяжении пятого сеозна. Кто как, а я в чудеса перестал верить лет в пять, когда Дед Мороз так и не убил на новый год мудака-сына воспитательницы. В общем-то, интерес в ожидании следующей серии есть. Хотя, это скорее любопытство, чем желание посмотреть на сарказмирующего Хью.
Но надеяться на лучшее еще никто не запрещал.

Всем причастным.

2009-09-13T01:20:30Z

0x100

Ангелы с грязными лицами.

2009-08-04T07:41:27Z

Название рабочее, пока не придумаю нормального.
Отзывы и критика крайне приветствуются.

***

В тесной прихожей набилось человек десять, и еще столько же стоит снаружи. Я никогда не понимал людей, которые ходят по всяким знахаркам и «народным целительницам». Если им не помогли ни врачи, ни молитвы, то откуда у них появляется мысль, что какая-то полубезумная старуха сможет их вылечить?

- Да, неслабая очередь,- говорит мой напарник.

- Не наши проблемы.

Он еще не очень опытный и пока не привык работать «в поле», поэтому я часто слышу от него всякие глупости.

Когда очередной посетитель выходит от старушки, я решительно иду к двери, не обращая внимания на возмущенные перешептывания.

- Молодой человек!- Гневно говорит мне женщина лет сорока.- Тут, вообще-то, очередь.

- Мы быстро,- я достаю удостоверение.- Срочное дело, понимаете ли,- и, не удержавшись, добавляю.- Анна, ваши зубные боли подождут.

Напарник, суетливо протискивающийся за мной, возмущенно шепчет:

- Зачем ты так? Нарушение устава, ты же знаешь.

Я пожимаю плечами.

- Что-то я вас не помню,- щурится на меня сухонькая старушка.

- Нас никто не помнит,- я, не дожидаясь приглашения, сажусь на стул перед ней.

- Что у вас?- Вздыхает она, списав все на свою плохую память.

- Вообще-то, мы из газеты,- в доказательство я достаю диктофон и кладу его на стол.- Пишем статью о знахарках. Вы ведь – Марфа-целительница?

- Ну, это меня так называют,- смущенно улыбается она.- Марией Андреевной меня зовут. И вы так зовите.

- Как угодно, Мария Андреевна. Когда вы обнаружили в себе эти,- я делаю вид, что подбираю слова,- сверхъестественные способности?

- Год назад,- уверенно кивает Марфа. Больше она ничего не говорит, и мне приходится задавать следующий вопрос.

- Как же это случилось?

Она вздыхает, будто совсем не хочет говорить. Ее лицо принимает такое выражение, будто она и сама понимает, что говорит бред, но сделать с этим ничего не может. В то же время, ее глаза горят так, как будто она вспоминает самый яркий момент своей жизни. Уверен, так оно и есть.

- Ангел. Это был ангел. Он мне сам так сказал. Он коснулся меня, он рассказал, как видеть болезни и как их изгонять из тела,- Мария Андреевна резко замолкает. Как человек, который боится сболтнуть лишнего.

- И как звали этого ангела? Он как-нибудь представился?

- Нет,- мотает головой старушка.- То есть, он сказал, чтобы я никому не говорила.

- Ладно,- соглашаюсь я.- Вы не могли бы продемонстрировать ваши способности?

Видимо, мой голос звучит слишком ровно, потому что знахарка колеблется некоторое время, прежде чем утвердительно ответить.

- Давайте сюда руку,- говорит она.- Что-нибудь беспокоит?

Все эти старушки – немножко психологи. Возможно, если бы они пошли в медицинское училище, то принесли бы гораздо больше пользы. Но я подозреваю, что Мария Андреевна куда больше, чем просто психолог-самоучка. И когда я чувствую легкое покалывание в ладони в тех местах, где Марфа-целительница прикасается к ним пальцами, подозрение перерастает в уверенность. Кое-что понимает и она. Ее глаза расширяются, будто она увидела чудовище, и она отшатывается от меня.

- Вы…- выдыхает она и тут же начинает что-то шептать. Похоже, тот ангел рассказал ей не только о нетрадиционной медицине. Я не даю ей убрать руку и, заломив ее за спину и уронив старуху на стол, свободной ладонью накрываю ей рот.

- Похоже, нас представили вам заочно, Мария Андреевна. Тем проще. Камаель, помоги.

Мой напарник садится на стул, который занимал я, и его глаза потихоньку начинают светиться желтым, все сильнее с каждой секундой.

- Мой друг сейчас видит, лжете вы или нет,- шепчу я на ухо перепуганной знахарке.- Так что лучше отвечайте честно, иначе я сломаю вам руку.

К счастью, старуха слишком напугана, чтобы увидеть растерянность на лице Камаеля.

- Сейчас,- продолжаю я,- я уберу ладонь, а вы нам скажете имя. Даже не думайте кричать. Вы скажете имя?

Она кивает.

- Она не врет,- говорит напарник, и я убираю руку.

- Тетатиа,- сквозь слезы говорит старуха.- Он сказал, что его зовут Тетатиа.

- Ты ведь работал с ним?- Спрашивает Камаель.

- Было дело,- отвечаю я, направляясь на выход вслед за ним.- Не сошлись характерами.

Марфа-знахарка так и лежит, содрогаясь в рыданиях, на столе.

- Почему?- Плача, спрашивает она.- Почему так? Вы… вы ведь должны помогать людям.

Я закрываю за собой дверь, оставляя старушку наедине с ее страхом и болью.

- На сегодня прием окончен,- говорю я сидящим в прихожей людям.- Она устала.

***

Я просыпаюсь от скрипа. Камаель еще долго будет учиться тихо открывать двери, поэтому уже который раз скрип петель служит мне своеобразным будильником. Он вернулся, а значит уже десять утра. В любом случае, пора вставать.

- Только что из церкви?- Спрашиваю я, поднимаясь.

- Ага. Говорил с начальством.

- Что узнал?- На ощупь я ищу под кроватью носки, пока он снимает куртку и проходит на кухню.

- Еще четыре случая,- кричит он оттуда.- И все четыре раза – Тетатиа.

- Фанатичный ублюдок,- говорю я сквозь зубы, одевая штаны.- Я знал, что ты к этому придешь.

- Что?

- Ничего. Не видел моих носков?

- Нет…- Судя по звуку, он наливает себе чай.- Каин, ты же с ним работал?

- Пятьдесят шесть лет.

- Не много.

- Мне хватило.

Мой напарник заходит в комнату, прихлебывая из старой немытой кружки.

- Что будем делать? Это работа серафимов.

Я встаю.

- Работа серафимов – ликвидировать. А мы будем искать.

- Ты ведь на поиске не остановишься,- Камаель смотрит на меня так, будто пытается просверлить взглядом насквозь.

- Пошли, впереди трудный день.

- Мне кажется, ты не удивился, когда услышал его имя,- похоже он меня сегодня решил достать.

- А ничего странного в этом и нет,- я достаю сигарету.- Если бы ты его знал, то тоже бы не удивился.

- В смысле?

- В том смысле, что у духа добродетели по определению что-то не в порядке с головой. То есть… ну, ты понял,- я закуриваю.

- Табак и алкоголь – они от дьявола,- укоризненно говорит мне Камаель.

- Ты мне еще про рак легких и цирроз печени расскажи,- я открываю шкаф и достаю свернутую в рулон карту города.

- Как ты его собрался искать?

- Я его немного знаю,- я разворачиваю карту.- Дай маркер.

Я ставлю черную точку. Адрес Марии Андреевны.

- Где остальные четыре?

Камаель по очереди показывает места, а я отмечаю их вслед за ним.

- Видишь?- Спрашиваю я.

Он мотает головой:

- Нет.

- Да я знаю, что не видишь. Все пятеро, внезапно открывших в себе дар, живут на окраине города,- я обвожу точки маркером, заключая их в неровный круг.- Старые дома, частный сектор, свои дворы, огороды. Ты видел,- он кивает.- А вот тут,- я стучу по карте колпачком,- старая церковь. Лет сорок назад я еще туда ходил, рапортовал и все такое. Теперь понимаешь?

- Он там?

- Больше ему быть негде. Раз он говорит с людьми, значит, он сбежал. Раз он сбежал, то быть он может только в церкви.

- Надо вызывать серафимов.

- Не надо. Я – твоя большая удача,- я сворачиваю карту.- Он только начал работать. Он не думает, что его так быстро найдут. Уверен, он даже не подозревает, что я в городе. Поэтому мы сделаем ему сюрприз. А себе – благодарность от начальства и, быть может, даже внеочередной отпуск. Лет на десять хотя бы.

- Ты уверен?

- Собирай манатки. Завтра ты проснешься на небесах.

***

Тетатиа, сгорбившись, сидит на грязном полу и, кажется, даже не замечает, как мы входим.

- Тет, мы за тобой,- улыбаюсь я.

- Каин,- медленно произносит он, будто размышляя о чем-то.- Не думал, что это будешь ты.

- Я весь такой внезапный, да?- Я медленно направляюсь к нему. Камаель в нерешительности переминается с ноги на ногу у входа.- Вставай, нам пора.

- Нет,- шепчет он, и я слышу, как под напором растущих крыльев на нем трещит по швам старая футболка.

- Не сопротивляйся, лучше от этого не будет,- для пущей убедительности я достаю револьвер. Слишком большой и тяжелый для человека. Даже я чувствую его отдачу, когда стреляю. На простых смертных один его вид производит неизгладимое впечатление.

- Я ничего плохого не сделал,- качает он головой и расправляет крылья, раскидывая остатки футболки по помещению.

- Вмешательство в жизнь смертных. Статья…

- Да я им только помогал,- он встает, оборачивается и смущенно улыбается.- Чуть-чуть.

- А если ты помогаешь вылечить очередного Гитлера?- Я направляю на него оружие. Я ненавижу эту работу.- Помнишь, чересчур усердный ангел-хранитель, и в результате – Вторая мировая. Как тебе такой поворот?

- Я разберусь с этим, если дойдет до такого.

- Да? Может быть, еще в президенты баллотироваться будешь?

Тет хмурится.

- Хорошая идея. Уйди, Каин. И этого сопляка забери. Я все равно сделаю то, что должен. За грехи нужно расплачиваться.

- Грехи? Это не про нас, Тет. Ты ничего не сделал, чтобы расплачиваться за это. Ну, кроме того, что сделал сейчас. Думаю, с крыльями ты можешь попрощаться. Но я буду молиться за тебя. Возможно, тебя даже не сошлют.

- Молиться?- Усмехается он.- Я убил человека. С каких пор убийство – не грех?

- С тех самых, когда заповеди были написаны для людей. Ты убил одержимого придурка, который хотел убить меня.

- Это не имеет значения.

- Еще как имеет, Тет!- В этот момент мне так хочется выстрелить в его скорбящую рожу, что я опускаю пистолет, чтобы случайно этого не сделать.- Он ведь сам напросился. Кошек по кладбищам резал, все взывал: «Приди, Князь Тьмы!», пока не допрыгался. Убить такого совсем не грех, даже для человека.

- Для тебя-то, конечно, это не грех. Я все время удивлялся – как ты стал одним из нас?- Даже не глядя на Камаеля, я чувствую, как он напрягся.- Но это все не важно. Мы должны спасать их, а не убивать.

- Спасать? От кого, от их самих? Они сами прекрасно справляются.

- Ты же знаешь, что это не так,- качает Тет головой.

- Так или нет, в любом случае, это не наше дело.

- А чье тогда? Либо мы, либо никто.

- Да ты, похоже, совсем двинулся головой, пока жил тут.

- Нет, Каин, это ты уже совсем человечность потерял!- Кричит он в ответ.- Забыл, кто такие люди? Забыл, зачем мы здесь?

- За столько времени? Сложно забыть, что это за лысые обезьяны,- я сплевываю.- Легко тебе, да? Убил одного дебила, и отправился наверх, поправлять здоровье, да? А потом возвращаешься и рассказываешь мне, как тут все должно быть устроено. Я уже четыреста лет бегаю за всякими одержимыми и такими козлами, как ты! Если бы не вы, меня бы и не было тут никогда!

- Ты сам виноват,- Тетатиа вдруг снова улыбается.- Прелюбодеяние, чревоугодие. Курение и алкоголизм. Может, тебе это не нравится еще? Нарушаешь устав, так что ж теперь жаловаться?

Ненавижу свою работу. Но этого самодовольного ублюдка я ненавижу еще больше.

- Убери крылья.

- Почему ты не вызвал серафимов?

Да они бы от тебя мокрого места не оставили, идиот.

- Убери крылья, встань на колени и руки за голову. И все будут счастливы.

- Нет,- качает головой Тетатиа.- Не получится так.

В тот момент, когда он взмахивает крыльями, пытаясь меня достать, я нажимаю на спусковой крючок. Тело моего бывшего напарника падает на пол. Крылья постепенно тают в воздухе.

- Это правда?- Спрашивает Камаель.

- Надо сжечь тело,- говорю я, разминая руки.

- Я спросил: это правда?

- Ты о чем?

- «Для тебя это не грех»,- повторяет он слова Тета.- Ты – тот самый Каин?

Господи, ну что за дурак?

- Отойди, процедура не для чистоплотных.

Тело Тетатии горит синим пламенем, когда мы выходим из церкви. Камаель сторонится меня. Похоже, мне придется искать нового напарника. Не важно. Если я получу хотя бы год отпуска, подальше от людей и этого сумасшедшего куска грязи, который они называют Землей, то я согласен.

- Ты поэтому не хотел вызывать серафимов?- Угрюмо говорит мой напарник.- Ты думал, что сможешь его взять живым, и его не придется убивать?

- За живого нас, возможно, даже повысили бы,- отвечаю я.- Похоже, я все запорол.

- Не ври мне,- упорствует Камаель, и его глаза постепенно наливаются желтым.- Ответь на вопрос – ты хотел его спасти?

Ох уж мне эти все ангельские штучки.

- Пошел ты, Кам. Я просто хочу домой,- попробуй, скажи, что я вру.

Солнце медленно опускается за крыши домов далеко впереди нас. Камаель идет, опустив голову. Не самое лучшее начало для его службы. Но меня это мало волнует. Я думаю о райских садах. Я надеюсь, что там я встречу Его. И Он заберет из меня все то, что я сейчас чувствую. Я надеюсь, что Он лучше нас. Я надеюсь, что Он не заставит меня возвращаться.

Бессонница. Таблетки. Мысли.

2009-07-15T22:19:55Z

Я хорошо помню тот день. Тот момент. Мой кот лежал на полу в ванной и уже даже не орал. Просто тяжело дышал, глядя на стену перед собой. Я сидел на корточках и тихо его гладил. Мама ушла в аптеку за витаминным раствором, а я остался с ним. Вряд ли бы ему помог витаминный раствор, но это было хоть что-то.

Когда мы его подобрали, первым делом пришлось вызвать ветеринара. И ветеринар сказал нам, что этот кот – не жилец. Цирроз печени. После того вызова кот прожил еще почти два года. А теперь он лежал на полу в ванной и почти не шевелился. Наконец, его тело свело судорогой, и он затих. Его глаза остались открытыми, а зубы обнажились, будто он злобно ухмылялся. Я поднял его на руки и прижал ухо к его груди, пытаясь услышать – бьется ли сердце. Но в голове так шумело, что я просто не понимал – слышу я что-нибудь или нет. Может быть, я просто не хотел верить. Не знаю. Но когда мама вернулась из аптеки, я просто покачал головой и сказал: «Уже все».

Потом я сидел на диване и смотрел в окно. Очень долго. Пока на столе не завибрировал мобильный телефон, возвещая о том, что пришла новая СМСка. Это была моя девушка. На тот момент. «Как дела?». Я апатично жал кнопки телефона, набирая в ответ: «Толстый умер».

«Толстым» решил назвать его я. Сначала мы перепробовали кучу кличек, которые сейчас я даже не вспомню, пока не поняли, что коту было абсолютно все равно, как его называют. Он мог откликаться на «Васю», «Тишку» или «Сволочь», а мог и не обращать на окрики никакого внимания. Складывалось ощущение, что он все время под кайфом или пьяный, и живет в своем собственном мире, в котором мы спонтанно возникали и так же спонтанно исчезали. Так он стал Толстым. Почему? Потому что он был толстым.

Ответ пришел не сразу, и я уже подумал, что девушка будет молчать весь день. Может, мне просто показалось. Но ответ пришел. «Не плачь». «Я не плачу»,- ответил я. И почувствовал, как слезы сами начинают литься из глаз, а к горлу подступает неприятный комок. Конечно, мир не перевернулся. Он не перевернулся, когда умер дед, и остался на месте, когда через несколько лет умерла бабушка. И это самое отвратительное. Мир просто стал еще чуточку бессодержательнее. И ощущение этого просто разрывало. И оно никуда не ушло. Просто приелось. Просто это то чувство, к которому можно привыкнуть. Как к новой одежде или прическе.

Много позже, стоя у подъезда своего дома, выпуская клубы табачного дыма, я почувствую почти то же самое. Жуткое ощущение, когда слова «Я не люблю тебя», проигранные в памяти ее голосом, больше не находят больного отзвука в сердце. Когда они значат не больше, чем слова в объявлениях, висящих на стене.

Когда от сигареты останется почти один фильтр, я выкину ее щелчком куда-то в сторону от крыльца и достану новую. Я снова и снова буду прогонять ее слова в моей голове, пытаясь почувствовать хоть что-то. Тишина.

Может быть, если бы эту мысль сформулировал какой-нибудь сатирик вроде Жванецкого, это бы и звучало смешно. Но суть все равно осталась бы не очень приятной. «Равнодушие». Слово, которое мы знаем с детства и почти никогда не придаем ему особого значения. Слово, которое мы начинаем понимать гораздо позже. Намного позже первого секса, первой сигареты и первой бутылки пива. Чувство, которое некоторые не осознают до конца своей жизни. Потому что все, что мы делаем, когда что-то случается – пытаемся забить это чувство как можно глубже, чтобы забыть о нем. Залить его литрами алкоголя и задушить клубами табачного дыма. Затоптать яростными плясками на ночном танцполе и похоронить под бессмысленными разговорами со своими так называемыми друзьями.

Пройдет пара месяцев с того дня, когда я, стоя во дворе своего дома, выкурил почти полпачки за два часа, и я скажу девушке, лежащей рядом со мной: «Мы просто перестали что-либо чувствовать. Все, что нам осталось – трахаться до конца дней». И она заплачет. Сквозь слезы она будет повторять: «Я не хочу так». Уткнувшись мне в плечо, она будет реветь, а я обниму ее и совру: «Это и не так». Девушке, с которой я переспал после трех-четырех часов с того момента, как мы познакомились. Девушке, которую я больше никогда не увижу.

Мы находим друзей, чтобы не чувствовать себя одинокими снаружи и придумываем чувства, чтобы не чувствовать себя одинокими внутри. Мы настолько привыкли придумывать, что когда чувства возникают сами по себе, пугаемся до дрожи в коленях и говорим себе всякие глупости, лишь бы убедить свое сознание, что этого чувства нет. Потому что когда появляется это чувство, мы теряем иллюзию контроля над собой. Что-то происходит внутри нас помимо нашей воли, и все, что мы можем сказать себе: «Это какое-то безумие. Нужно прекратить это немедленно». И лечь спать. И проснуться утром, чтобы пойти на учебу или работу, и изображать там тех себя, которых мы сами придумали. Уникальных и неповторимых. Таких одинаковых в своем стремлении быть неординарными. Слишком испуганных, чтобы быть теми, кто мы есть на самом деле. Уверенных, что если повторять себе что-то бессчетное количество раз, то это что-то станет правдой. Слишком забитых своими страхами, чтобы остановиться и посмотреть на себя со стороны. И понять, что на самом деле мы настолько смешные и жалкие, что бог, если бы он был, давно отвернулся бы от нас в отвращении.

Однажды я увижу следы от порезов на запястьях моего одногруппника и скажу: «Чтобы наверняка, вены нужно резать вдоль, а не поперек». Девушки, сидящие рядом, посмотрят на меня как на чудовище, словно забыв, как за две минуты до этого они смеялись, рассказывая о его неудачной попытке суицида. Однажды мне предложат заняться групповым сексом, и во время него я буду ощущать только острое чувство одиночества. Однажды я проснусь рядом с девушкой, с которой я провел незабываемую ночь, и не смогу сказать: «Я люблю тебя». И, наверное, потеряю один из самых лучших периодов в моей жизни. И украду этот период из ее жизни. Потому что тоже испугаюсь. Потому что на самом деле говорить «Люблю» гораздо проще, когда ничего не чувствуешь.

Однажды вы проснетесь дома в своей постели. В голове еще будут шевелиться воспоминания о каком-то невероятно прекрасном сне, который вы видели ночью, но, как только вы подумаете о чем-то другом, эти воспоминания исчезнут. И в вашей голове появится мысль, что все, что вы делаете, не имеет никакого смысла. Что с какого-то момента ваша жизнь превратилась в ничего не значащую последовательность действий, и все ваши цели в ней вы придумали в бреду, а на самом деле нужно вам совсем не это. Это будет момент истины. Просветления. И вы старательно прогоните эти мысли прочь. Умоетесь, почистите зубы, оденетесь и пойдете по своим, так «нужным» вам делам. Улыбнетесь своим «друзьям». Поцелуете своих «любимых». И тогда эти мысли исчезнут совсем.

Флешмоб! Флешмоб!

2009-05-14T17:27:55Z

Подхватил эстафету.
1. Реал. С этим человеком я познакомился практически случайно - мы пролежали две недели в одном стационаре, а пересеклись только в последние дни. Это только потом я узнал, что этот человек способен одновременно быть лучшим другом и наводить страх на все ебеня (о которых ниже).
2. Собственно, ебеня. Ебеня - это, как всем известно, город Москва. В центре вселенной находится город Кемерово, и потому Москва - это не более, чем далекие-далекие ебеня. О чем я не устаю напоминать москвичу Фривилу.
3. Наркодум. Наверное, первое мое что-то действительно осмысленное и крупное на ниве моего идиотского творчества. Несмотря на то, что я "отложил" его более года назад, я все еще не теряю надежды однажды закончить его. Думаю, при этом то, что есть, будет переписано еще пару раз.
4. АД. Если вы раздумываете, как провести отпуск, то, разумеется, нет ничего лучше, чем ад. Если вы хотите знать, что копают детишки в песочнице в моем дворе, то ответом снова будет "ад". Если вы все еще сомневаетесь, куда вы попадете после смерти, то я вам скажу. Это...
5. Шкибот. Наверное, самая лучшая часть женского организма. Ибо за него можно хватать. Не секрет, что после того, как ты хватаешь девушку за шкибот, она должна отдаться тебе немедленно и без раздумий. Осталось только найти этот сраный шкибот.

Желающие получить пять ассоциируемых с ними слов и сделать подобный пост, могут писать в камменты. А могут и не писать.

Половина шестого.

2009-05-06T07:38:47Z

Этот рассказ я писал, наверное, дольше всего. Бросал, возвращался, снова бросал и снова возвращался. В конце концов получилось вот так. Есть мнение, что неплохо.
UPD: А, и еще. Некоторые несознательные личности часто приходят сюда с этих ваших вконтактов и оставляют анонимные комментарии. К таковым просьба - подписывайтесь.

***

Открой глаза.

Неприятный привкус крови во рту, голова гудит так, что невозможно удержать в ней ни одну мысль.

Поднимайся.

Я провожу языком по внутренней стороне зубов. Правый клык обломан. Или это левый?

Очнись.

Каждый вдох отдается болью. Кажется, я сломал ребро. Или два. Легко отделался, можно сказать.

Вставай.

Я пытаюсь пошевелиться, и осколки ветрового стекла царапают мою спину. Говорят, бомба не падает в одну и ту же воронку дважды? Я невольно улыбаюсь. Думаю, это нервное.

Хватит лежать. У тебя нет времени.

Я снова пытаюсь сесть, и в этот момент, вместе с пришедшими болью и шумом в голове, я вдруг осознаю, что этот голос - не в моей голове. И что этот голос я уже когда-то слышал.

- Открой же, наконец, глаза!

***

Половина шестого. Утро. Звенит будильник, и мальчик открывает глаза. Вот уже третий месяц он встает засветло. Все лето, каждый день. День за днем он встает до рассвета и, даже не умываясь, идет на крышу. Родители еще спят, и потому мальчик, закрывая дверь, старается как можно тише поворачивать ключ в замочной скважине. День за днем, поднимаясь наверх, он проходит девяноста девять ступеней по лестнице дома и еще шесть, чтобы подняться на чердак. День за днем он считает их и сбивается где-то на четвертом десятке. День за днем он смотрит на стены, разрисованные сверху донизу. Еще не понятные для него надписи на английском языке, имена, даты, признания в любви и такие слова, за которые отец побил бы его ремнем, несмотря на то, что весной мальчику исполнилось двенадцать.

Он поднимается на чердак и, морщась от перемешавшихся запахов птичьего помета, гнили и застарелой мочи, осматривается. За два месяца этот запах перестал казаться ему невыносимым, но все равно мусорщик, по его мнению, - самая ужасная профессия на свете. Глаза, привыкшие к полумраку, находят лестницу, ведущую на крышу, и мальчик начинает аккуратно двигаться к ней, стараясь не наступить на пивные банки и прочий мусор, устилающий чердачный пол.

Навесной замок чердачного люка сорвали еще в новогодние праздники, а новый до сих пор не повесили, и поэтому с января под крышей собирались бомжи и местная шпана.

Толкнув тяжелую скрипучую железную дверь, ему приходится жмуриться от ударившего в лицо ветра. Дыхание перехватывает, и мальчик отворачивается, чтобы вдохнуть. Он смотрит на часы. Согласно сайту погоды, который он посещает каждый день, до рассвета еще три минуты, и мальчик идет к своему обычному месту. Он еще совсем не боится высоты, это придет к нему годами позже, совершенно без причин, и останется с ним до конца жизни. Но сейчас он не боится, и потому садится на самый край крыши, опираясь локтями на хлипкие перила и спустив ноги вниз. Здесь, наверху, почти тихо. Здесь только ветер, редкие крики птиц, далекие отзвуки моторов машин и крыши, до самого горизонта, все больше розовеющего с приближением рассвета.

Отсюда виднеется труба завода, где когда-то работал дедушка. Каждый день, с девяти утра и до шести вечера, из трубы в небо поднимается белый дым, и когда-то давно мальчик думал, что на заводе делают облака. Сейчас, сидя на холодном бетоне, он вспоминает это и, совершенно неожиданно для себя, улыбается.

Иногда ветер стихает, а машин совсем не слышно, и в такие моменты ему кажется, что здесь можно услышать Бога. Мальчику всего двенадцать лет, и он ни за что и никому не признается, что верит. Но здесь, на крыше, никого нет. Здесь все иначе.

Солнечный диск с каждой минутой все больше выползает из-за горизонта, но мальчик заворожен вовсе не этим. Он смотрит куда-то дальше, будто сквозь солнце, и сейчас он понимает, насколько он мал по сравнению со всем окружающим его миром. «Песчинка на пляже»,- думает он про себя.

Его руки невольно вздрагивают, когда позади, открываясь, скрипит дверь. Он ждал этого звука с того момента, когда сел у перил, но руки все равно дрожат. И когда две тонкие изящные ладошки скользят по его куртке, заключая его в объятия севшей сзади девушки, он закрывает глаза. И зажмуривается до боли в глазах, когда слышит тихий шепот: «Привет». Ему хочется плакать, но он не плачет. Он просто сидит с закрытыми глазами и старается думать о ветре, треплющем его волосы, и о солнце, которое вот-вот поднимется.

Она сказала, что ее зовут Инна.

***

Иногда фраза «так уже было» не значит ничего. Ты просто не учишься на ошибках. Что-то происходило, а ты смотрел в другую сторону и жевал жвачку, пока другие решали проблемы вместо тебя. А потом ты лежишь в перевернутой на бок машине, и только голос снаружи не дает впасть тебе в панику. Время идет, бензин из пробитого бака может вспыхнуть в любую секунду, а ты все так же лежишь на спине и пытаешься сообразить – что же делать?

***

В тот день на небе не было ни единого облака. В такие дни мальчик часто смотрел вверх, задрав голову, прищуриваясь от нестерпимо яркого света солнца, и думал о том, что где-то там, за синевой, прячутся звезды и планеты, которые он никогда не увидит, и оттуда кто-то точно так же смотрит вверх. В такие моменты по его спине пробегал жуткий, но приятный холодок. И он надеялся, что по спине (или что там у инопланетян?) смотрящего с другой стороны пробегают такие же мурашки.

Мальчик скучал на заднем сиденье, глядя, как его мама ведет машину. С какой-то странной отчужденностью он вспоминал все, что произойдет дальше. Ему не было страшно, только неуместное чувство любопытства шевелилось где-то между сердцем и желудком. Сейчас запищит телефон. Мама повернет голову направо, и поэтому не заметит точно такой же машины, вылетевшей на перекрестке на красный свет. Мальчик помнит, как перед самым столкновением ему в голову придет по-дурацки радостная мысль, что в школу он сегодня не пойдет. А потом их обоих, его и маму, отбросит вправо. Только на этот раз мальчик не теряет сознания, ударившись головой о дверь, а телефон все продолжает противно пищать. И с писком приходит понимание, что это пищит будильник на тумбочке.

***

Так все и случается. Ты все пытаешься делать правильно. Переходишь дорогу по «зебре». Перестраиваешься из левого ряда в правый. Из правого – в левый. Следишь за здоровьем, заботишься о близких. И однажды в твой автомобиль на полной скорости врезается грузовик. Неисправные тормоза, пьяный водитель, просто неудачное стечение обстоятельств? В данный момент тебе без разницы. В данный момент ты просто летишь вместе со своим седаном на обочину, и твое сердце колотится так быстро, как никогда раньше.

***

Годы спустя, мальчик, к тому времени уже став юношей, попытается, но так и не сможет вспомнить, почему он вдруг решил подниматься засветло, выбираться на крышу и смотреть, как встает солнце. Вернее, он не поверит, что все было настолько просто. Что ему просто захотелось этого – и все. Но сейчас он не думает об этом. Сейчас он стоит на лестнице между седьмым и восьмым этажами и, изредка озираясь, будто кто-то в такую рань может его застукать, чертит отцовской отверткой на известке неровные буквы: «М И Ш А». А потом поднимается выше.

Наверху все как обычно. Мальчик считает, что здесь никогда ничего не меняется. Где-то внизу, девятью этажами ниже, каждые полгода ремонтируют дорогу. Тропинку, пересекающую двор наискосок, в прошлом месяце засыпали щебенкой, а теперь заасфальтировали. Деревья срубили, и на их месте остались пни, да и те почти все выкорчевали. Но наверху не меняется ничего. Только птицы прилетают и улетают, но мальчик никогда не интересовался птицами.

Ветер треплет его волосы, и Миша аккуратно трогает повязку, опасаясь, что она съехала набок. Вчера вечером он спросил папу:

- Когда мама вернется домой?

- Скоро,- ответил папа, глядя куда-то в сторону.- Она поправляется.

И Миша впервые в его жизни подумал, что отец, похоже, забыл его возраст. Что отец все еще видит перед собой шестилетнего карапуза, не понимающего, когда его обманывают.

А утром он проснулся на мокрой подушке. И его голова болела так, что он плохо видел цифры на будильнике. И он снова тихо оделся, чтобы выбраться на крышу.

***

Хочется спать. Хочется просто расслабиться и пустить все на самотек. Потому что даже просто оставаться в сознании невозможно тяжело.

- Ты всегда был каким-то нерешительным,- я слышу в голосе разочарование, и оно злит меня, очень сильно злит.

Такое ощущение, будто на веки залили цементом, и поднимать их придется руками.

- Вспомни то лето,- теперь я улавливаю насмешку в этом голосе.- Ты тогда тоже думал, что из этой затеи ничего не выйдет.

Наконец, мне удается приоткрыть глаза, и я смотрю на покореженную дверь машины, освещаемую уличным фонарем. Вокруг никого нет.

- Посмотри направо,- все так же насмешливо советует голос.

Я поворачиваю голову в сторону и сквозь покрытое трещинами лобовое стекло вижу ту, кому принадлежит голос.

- Давненько не виделись.

Она совсем не изменилась.

***

Мальчику кажется, что скрипит не открываемая позади дверь, а что-то внутри его головы. Он зажимает уши ладонями и, морщась, оборачивается.

- Привет,- улыбается ему девочка, стоящая в темном дверном проеме. Она совсем не выглядит смущенной, как будто встретить кого-то на крыше в половине шестого – обычное дело.- Ты кто?

- Миша,- его голос звучит нерешительно, и он думает, что лучше было промолчать. Минуту спустя ему в голову придет множество остроумных и даже саркастичных ответов, и он вдруг обрадуется, что ему не пришло в голову так ответить раньше.

- Инна,- девочка шагает ему навстречу и протягивает узкую ладонь.- Никаких «Инночек», сразу предупреждаю!- Хмурится она, пока Миша нерешительно пожимает ее руку.

Мальчик кивает, хотя он и не собирался называть ее как-то еще.

- Приятно познакомиться!

- И… и мне.

- Ты покраснел!- Широко улыбается она и шутливо тычет Мишу пальцем в бок.

- Ничего подобного,- он плотнее закутывается в куртку и поднимает воротник.

- Я тебя что, смущаю?

- Чем это ты меня смущаешь?- бурчит мальчик и думает, что теперь он наверняка стал красным, как помидор.

Инна морщит лоб:

- Не знаю. Может, ты девушек никогда не видел?- И, не давая ему ответить, вдруг спрашивает.- Что это?- И упирает указательный палец ему в лоб.

- Что «это»?- Переспрашивает мальчик, и Инна морщится.

- Не притворяйся. С головой у тебя что? Или ты что-то прячешь под этой повязкой? Рога, к примеру.

- Нет…- немного растерявшись отвечает подозреваемый в рогатости.- Пустяки,- говорит он и отводит глаза.

На самом деле, когда Инна спросила его про повязку, мальчик вспомнил про маму. В последнее время все мысли о маме превращались в комок в его горле. И сейчас он закрывает глаза и отворачивается, поджав губы.

- Что с тобой?- Спрашивает девушка.

- Болит,- выдавливает он из себя ответ и плотнее сжимает веки.

- Понятно…- говорит Инна, и Миша понимает, что она ни капельки ему не поверила.

Некоторое время они сидят молча, и когда мальчику кажется, что у него получится удержать этот комок в горле, он встает с холодного бетона и говорит:

- Я пойду.

Инна кивает в ответ, даже не повернувшись в его сторону.

У самой двери мальчик находит в себе силы обернуться и спросить неожиданно пришедший в голову вопрос:

- Ты придешь завтра?

- Не знаю,- говорит Инна и неопределенно дергает плечами.- Наверное.

И когда он спускается по лестнице в свою квартиру, по его щекам текут слезы.

***

Нужно сесть. Нужно сесть и выбить ногами лобовое стекло. Если получится. А если нет, то…

- У тебя получится.

С того момента, как она впервые заговорила со мной, я в первый раз задаюсь вопросом: откуда она здесь?

- Сядь.

Ребра болят так, что я невольно сжимаю зубы, царапая обломанным клыком нижнюю губу. А затем к этой боли добавляется новая, когда я опираюсь спиной об обтянутое кожей кресло.

***

Первое, что замечает мальчик, открыв тяжелую железную дверь, это спина Инны. Он старательно пытается не думать о том, что весь вчерашний день он возвращался к одному и тому же вопросу: она придет? И сейчас он старается не замечать своей радости. Ему даже немного стыдно за это.

- Что, не ждал?- Шутливо спрашивает Инна и оборачивается к нему. Она сидит на краю крыши, на его месте.

Миша открывает рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное в ответ, но на ум не приходило никаких подходящих слов. Когда-нибудь, немного повзрослев, он поймет, что с ним происходило в эти минуты, Но не сейчас.

- Я… я не думал, что ты придешь,- говорит он, чтобы сказать хоть что-нибудь.

- А я взяла и пришла,- Инна зажмуривает один глаз и слегка склоняет голову на бок.- Ты рад?- Спрашивает она и тут же сама себе отвечает.- Конечно, рад, по глазам вижу.

Миша вздыхает, садясь рядом с ней.

- Ты странная.

- Ну и что?- Пожимает она плечами.- Это ведь хорошо.

И мальчик снова не знает, что ей ответить. «Наверное, я и правда раньше их не видел»,- думает он про себя.

- Эти перила… они хлипкие совсем. Ты бы не опиралась на них так.

- А что такое?- Удивляется Инна.- Боишься, что упаду?

- Просто отойди. Мне так спокойнее.

- Беспокоишься за меня, значит.

- Да я не…

- Признайся,- говорит она и легонько толкает его в плечо.

- В чем?

- В любви, конечно,- кивает она.- Ты влюбился в меня с первого взгляда. Как в романтическом фильме.

От неожиданности мальчик вздрагивает, и на секунду ему кажется, что ноги не удержат его, и он сейчас соскользнет с крыши вниз.

- Придумаешь тоже,- наконец, выдавливает он из себя.

- Ничего я не придумываю,- надувает губы Инна.- Я,- наставительно произносит она,- говорю правду, только правду и ничего, кроме правды. Вот так.

Инна выжидательно смотрит на него, но тот снова молчит.

- Не стесняйся ты,- говорит она, глядя ему прямо в глаза.- Ты мне тоже понравился.

- Почему?- Спрашивает Миша, чувствуя себя самым глупым мальчиком на земле.

В ответ девочка пожимает плечами:

- Не знаю. Забавный ты.

- Чем?- «Забавный» Миша морщит лоб и тут же пытается придать лицу бесстрастное выражение, как только в голове появляется мысль о том, что оно тоже может выглядеть смешным. «В жизни не хотел быть забавным»,- думает он. И старается не замечать, как что-то приятно шевельнулось у него в груди, когда она сказала про это.

- Ты все время серьезный такой. И повязка эта… Зачем тебе повязка?

Минуту они молчали. Мальчик думал - соврать или сказать правду, и если сказать правду, то сколько этой правды говорить? И, неожиданно для себя, он начал говорить. И рассказал ей все.

Инна больше не улыбалась. Она смотрела на него с какой-то смесью жалости и сочувствия. И Миша снова почувствовал, как горлу подступает колючий ком.

- Скажи, мама вернется?- Зачем-то вдруг спросил он.

Вопрос кажется ему глупым, но для него важно услышать, что ответит эта девочка. Мальчик больше не верил отцу, а рассказывать обо всем этом своим друзьям он боялся. Ему всего двенадцать, и пока еще он не понимает, что никто не будет смеяться над ним.

- Не знаю,- говорит Инна и мягко его обнимает.- Я не знаю, Миш.

И он утыкается лицом в ее плечо. От нее едва уловимо пахнет духами, почти такими же, как у его мамы. Это не тот ответ, который он хотел бы услышать. Но, впервые за многие недели, мальчик не плачет, вспоминая о том, что случилось.

- Хочешь, я принесу тебе цветов?- Шепчет мальчик, не поднимая головы. И каким-то шестым чувством вдруг ощущает, как улыбается в ответ Инна.

***

Сначала мне кажется, что у меня ничего не выйдет, Я просто не смогу подтянуться на руках и вылезти наружу. Но она снова говорит, и она права:

- У тебя получится.

У меня получается. Получается гораздо легче, чем это представлялось. Просто открыть дверь, которая теперь наверху. Просто подтянуться и вылезти наружу.

- Я никогда в тебе не сомневалась,- улыбается она.

Я усмехаюсь, как усмехается человек, услышавший не совсем правду, но и не совсем ложь.

***

Хруст. Тихий хруст сухих стеблей под ногами. Этот звук мальчик запомнит надолго. Именно его он будет слышать перед тем, как проснуться с чувством чего-то потерянного. С чувством, будто ему чего-то не хватает настолько сильно, что становится трудно дышать.

Все пошло не так ранним утром пятнадцатого августа. Ровно через месяц после их первой встречи. В это утро он, как обычно, поднялся наверх, на чердак. Он шел по уже заученной наизусть дорожке между кучами мусора, когда услышал этот хруст.

Миша опускает взгляд и, несмотря на окружающую его темноту, различает на полу ссохшиеся цветы в целлофановой упаковке. Что-то противное до дрожи шевелится в его груди, и он садится на корточки перед засохшим букетом. И тогда он видит другой цветок, чуть в стороне от «его» дорожки. И еще один. Как брат с сестрой со странными именами из старой сказки, шедшие по следу из хлебных крошек, мальчик идет от цветка к цветку и, наконец, приходит к дальнему углу чердака. И снова в груди у него возникает то неприятное чувство. Но теперь Миша понимает, что это. Узнавание. Будто он бывал тут много раз. Просто не хотел этого помнить. И поэтому не помнил.

***

Я медленно, стараясь не упасть, переползаю к задней двери. Стекло в ней каким-то чудом осталось целым, поэтому я не вижу салона машины, и легкий укол паники заставляет мое сердце биться быстрее.

- Все будет нормально,- мне кажется, что Инна шепчет мне это в самое ухо.- Все будет нормально. Просто открой дверь и вытащи ее.

Я не отвечаю. Стараюсь просто следовать ее указаниям, не задумываясь ни о чем другом. Я тяну на себя дверь, а затем, склонившись внутрь, хватаюсь за куртку жены.

- Как ее зовут?- Вопрос звучит так искренне, что я сначала даже собираюсь ответить. Но вовремя понимаю.

- Ты знаешь.

***

- Привет,- над ухом звучит знакомый голос. Мише хочется что-то сказать, но он не может и просто закрывает глаза.

Узкие ладони скользят по ткани его куртки, заключая мальчика в объятия. Инна. Так, она сказала, ее зовут.

Они оба молчат. Миша – потому что не может начать. Инна – потому что знает все, что он скажет.

- Ты не настоящая,- решается заговорить мальчик.- Я помню. Я вспомнил все, что было здесь. На самом деле.

Инна молчит.

- Почему?- Спрашивает мальчик, даже не надеясь на ответ.- Почему?

- Ты знаешь,- после долгого молчания отвечает Инна.

- Нет.

- Это все, все ответы, которые ты хочешь знать,- в тебе,- говорит она и легонько хлопает его по груди.- И я не смогу сказать тебе ничего больше того, что ты знаешь сам,- ее голос звучит печально, и Мише отчаянно хочется плакать.- Я не знаю, почему так вышло. Просто ты хотел увидеть меня. И ты увидел.

- И…- он замолкает на секунду, пытаясь избавиться от дрожи в голосе,- что будет теперь?

- Ничего,- вздыхает Инна и слегка улыбается. Он не видит этого. Просто знает.- Магия пропала. Фокусник еще не сказал волшебного слова, а ты уже открыл глаза. И увидел, что чудес не бывает.

***

Я слышу звук сирен. Он кажется мне самым долгожданным звуком в моей жизни. И когда все эти машины останавливаются рядом, и медики, положив мою жену на носилки, несут ее к «Скорой», я едва слышно шепчу: «Спасибо». И еще: «Ты была права».

- Я не расслышал, вы что-то сказали?- Спрашивает осматривающий меня врач.

Я качаю головой. Я знаю,- она услышала.

***

Миша опускает голову. Он чувствует, что больше не сможет сдерживаться. Слезы текут по его щекам, но его это больше не волнует.

- Не плачь,- голос Инны снижается до шепота.- У тебя все еще будет. Когда-нибудь ты встретишь ту, что будет уносить твои цветы с собой. Когда-нибудь с тобой случится что-то прекрасное. По-настоящему.

Мальчик ничего не говорит. Он открывает глаза и, стараясь не опускать взгляда на руки, обнимающие его грудь, смотрит вдаль. Он чувствует ее дыхание, чуть колышущее волосы. А может, это просто ветер. На следующее утро ему не захочется вставать и идти сюда снова. Но он все же пойдет. Просто потому, что есть вещи, ради которых стоит просыпаться. Пройдут годы, и Миша сможет убедить себя, что все это, весь этот странный месяц, был всего лишь его детской фантазией. Когда-нибудь он сможет поверить, что забыл ее лицо. И перестанет искать ее глазами в толпе. Когда-нибудь с ним случится что-то прекрасное. И он поймет ее слова. Когда-нибудь.

А сейчас маленький мальчик просто ждет, когда встанет солнце.

shtir_mg @ 2009-04-28T22:59:00

2009-04-28T15:05:53Z

Совершенно внезапно, сидя на паре, получил почетную грамоту. В грамоте написано, что я занял третье место среди юношей первого курса в каких-то соревнованиях. Мало того, что единственные соревнования, на которых я был - это волейбол, в качестве запасного игрока, при этом наша команда проебала все игры, так я ведь еще и в спецгруппе состою, по болезни. За что и почему мне дали эту грамоту - разъяснять отказались.
С нетерпением жду вручения красного диплома.

Алкоголь, сигареты и одиночество.

2009-02-10T00:46:23Z

Совместно с sweet_agent приступили к созданию самого лучшего, что вы когда-либо читали.

Когда Андрей вдыхает, из его груди слышен такой свист, будто у него бронхит. Его кровь пузырится на губах как розовая кока-кола. Похоже, задело легкое, и долго он не протянет. Если его не доставить в больницу, скорее всего, он умрет. А это значит, что с ним уже все ясно.

Где-то внизу бойцы отряда «Альфа» ломают двери. Нас разделяют два этажа, но даже отсюда мне кажется, что я слышу их тяжелое дыхание. Когда ты выходишь за черту дозволенного, даже если это тебе кажется справедливым, глупо думать, что ты вечно будешь оставаться безнаказанным. Так бывает только в кино.

Я прижимаюсь спиной к холодной бетонной стене, растерянно глядя на Андрея. Правая сторона его куртки насквозь пропиталась кровью.

- А ведь все так хорошо начиналось,- он с трудом улыбается, и я вижу его окрашенные кровью зубы.- Помнишь?

И я криво улыбаюсь ему в ответ. Я помню. Все начиналось плохо. А закончилось и вовсе херово.

***

- Ебаная «Пирамида».

Не люблю собеседования. Серьезно. Не то, чтобы я совсем не любил людей. В целом они мне даже нравятся. Но никак не по отдельности. Иногда мне кажется, что я ненавижу каждого двуногого уебка, который мне когда-либо попадался на глаза. И, прежде всего, себя самого.

Вместе со мной на собеседование пришло около десятка человек. Отутюженные костюмчики и галстуки, тщательно прилизанные волосы и гладко выбритые лица, среди которых я хуже белой вороны в черной стае.

Это экономический кризис, детишки. Кризис и куча долбоебов, которых ебет безденежье и безработица. Когда у тебя есть, за что цепляться, очень трудно наплевать на свою жизнь. С этой стороны мне даже немного жалко их. У меня нет ни одной соломинки, за которую я мог бы ухватиться. Я иду на дно легко и без сожалений.

Прыщавому мажору, сидящему перед нами, на вид лет двадцать. Он быстро, изредка запинаясь, что-то говорит. Что-то, что очень хорошо вбили в его маленькую тупую башку. Возможно, он даже прочитал в Википедии значение выражения «нейролингвистическое программирование». И теперь он думает, что умеет зомбировать людей. Кашпировский из него, как из говна пуля, но дебилы вокруг меня уже развесили уши. «Любители»,- улыбаюсь я, и они лыбятся мне в ответ. Терпеть не могу любителей.

- У вас какие-то вопросы?- Сразу же оживился мажор, когда я полез за сигаретами.

- Нет-нет,- качаю я головой.- Продолжайте.

- Хорошо,- мерзко улыбается он во все свои… Эээ… двадцать восемь зубов, кажется. Или меньше. Без разницы.

Я достаю сигарету. Звук, издаваемый зажигаемой спичкой, кажется оглушительным в этом зале. Я затягиваюсь и впервые за день по-настоящему расслабляюсь.

- Извините, у нас не курят,- нервничает сопляк, глядя то на меня, то на спичку, брошенную на пол.- Мне придется попросить вас…

Я глубоко затягиваюсь и улыбаюсь ему в ответ:

- Все это полная хуйня.

На самом деле все началось немного раньше. Месяцев за пять или шесть до этого. В кафе «Романтика», которое можно увидеть отсюда, из зала «Пирамиды», в котором проводится собеседование. Забавное совпадение, правда?

- Нам нужно расстаться,- сказала мне Ольга. И по ее тону я понял, что это не предмет для обсуждения.

Был день, шумели машины, светило весеннее солнце, и люди вокруг по большей части улыбались. Суки.

- Нужно,- кивнул я и постарался улыбнуться. Получилось не очень.

Наверняка, у нее была какая-то причина. Моя тяга сигаретам? Не знаю.

- Мы ведь можем остаться друзьями?- Она виновато улыбалась, а я подумал: «Или регулярная бутылка пива вечером?».

Когда она спросила это, мне показалось, что я слышу в ее голосе жалость. И, где-то в глубине души, это разозлило меня. И, где-то еще глубже, шевельнулась надежда: вдруг все станет по-прежнему? И я ответил:

- Нет. Не можем.

Меньше всего я хотел бы сейчас услышать что-нибудь вроде «Прости меня». Тогда бы я точно сделал что-то нехорошее. «Моя молчаливость?»- думал я по дороге домой.

А вечером я напился до такого состояния, что с утра не смог подняться, чтобы идти на работу. Так продолжалось почти неделю, и меня, конечно, уволили.

И вот теперь я здесь. Тушу сигарету о поверхность дорогущего, наверное, стола, а потом ухожу из этого гадюшника, оставляя позади десяток неудачников и истерично орущего пиздюка.

***

Кажется, именно это называется «перевернуть страницу». Сначала были родители, которые не научили меня ничему полезному, потом детский сад, где меня научили ругаться матом, потом школа, где я научился драться, лицемерить и пить пиво, потом институт, в котором я научился трахаться и курить. Затем Ольга, с которой я почти растерял эти навыки, потому что они были не нужны. Не считая пункта «трахаться», конечно. И когда я думаю об этом, что-то очень больное внутри меня просыпается и сжимает мое сердце. А теперь… теперь безработица, дешевые макароны с колбасой на «горячее», алкоголь, сигареты и одиночество. Онанизм в качестве развлечения. Просто еще одна страница моего бесцельного существования.

Старый будильник трещит на тумбочке рядом с кроватью. Мелодия на мобильном телефоне была куда приятней, но мне пришлось его продать. Я стал похож на наркомана, который тащит и продает вещи из своего дома. С единственным различием – на вырученные деньги я покупаю еду. Ага, а еще дешевое пиво и такие же дешевые сигареты. Так что, похоже, различий меньше, чем мне хотелось бы думать. За два месяца из дома пропал телевизор, холодильник и микроволновка. Все, что осталось на кухне – это литровый электрический чайник, пара стеклянных банок, один стакан, тарелка и несколько ложек. Не считая целлофана из-под макарон, хлебных крошек и колбасных оберток, валяющихся на полу. И, конечно, несчетного количества пластиковых бутылок.

Я открываю глаза, нехотя тянусь к будильнику и выключаю его, только с третьего раза попав по кнопке. Тумбочку с кроватью я бы тоже продал, да только кто их купит? Рядом с будильником я беру пачку сигарет и коробок. Сгоревшая спичка падает на пол, к сотне других, а я откидываюсь обратно на подушку. Сегодня должно пройти еще одно собеседование. Наверное, последнее. В том смысле, что у меня уже не осталось ни сил, ни желания смотреть в эти холеные рожи и слушать манерных пидоров. В конце концов, я могу пойти работать дворником. Если не сопьюсь окончательно.

Я затягиваюсь, глядя в окно на поднимающееся солнце и начинающийся новый день. День, в который изменится все. Но я, конечно, еще не знаю об этом.

***

Когда я перехожу улицу, я надеюсь, что какой-нибудь водитель, такой же пьяный как я, пролетит на красный свет и размажет меня по асфальту. У меня самого никогда не хватит смелости на самоубийство.

Мой отец никогда не верил в бога. Он говорил, что единственный способ обрести вечную жизнь – это оставить о себе память. След в истории. Как Аристотель или Шекспир. Или Леонардо. Гитлер, на худой конец. А потом отец умер. А спустя несколько лет умерла мама. И когда я умру, не останется никого, кто помнил бы о них. И когда я умру, не останется никого, кто помнил бы меня. Так зачем терять время?

Но ничего не происходит. Я благополучно дохожу до тротуара и сворачиваю в подворотню, чтобы быстрее дойти до дома. Да, я сегодня напился, как обычно, и денег на проезд у меня не осталось. Кажется, с этого все и началось. Совсем не то, чего я ожидал. Но ведь могло быть и хуже.

В очередной темной арке, мимо которой я иду, я вдруг замечаю какие-то тени. Скорее всего, еще полгода назад, я бы просто прошел мимо, втянув голову в плечи. Но сейчас я настолько заебаный, что у меня даже не возникает мысли, что я могу огрести.

Мужик, которого я заметил, не видит меня – он склонился над женщиной и, похоже, сосредоточенно пытается что-то снять с ее шеи. Цепочку или кулон. Я оглядываюсь по сторонам, и мои глаза останавливаются на куче сломанных досок. Если бы я был трезвым, я бы отказался от этой затеи хотя бы потому что доски слишком узкие и совсем не кажутся прочными. Это даже не доски, а какие-то длинные рейки. Но сейчас я охеренно далеко от состояния «трезвый». Взяв первую попавшуюся доску, я со всего размаху ударяю мужика куда-то в область затылка. Доска ломается, и в моей руке остается жалкий огрызок максимум сантиметров в пятнадцать, а на его шее, воткнувшись в нее ржавым гвоздем, повисла оставшаяся часть. Он медленно оборачивается, глядя на меня ничего не понимающими глазами, и растерянно говорит:

- Блядь…- он медленно, как в каком-то дебильном боевике, трогает себя за шею, а потом смотрит на пальцы, и, увидев на них кровь, уже орет.- Блядь!

К этому времени я, отойдя от шока, решаюсь ударить его еще раз, и огрызок в моей руке с противным звуком врезается ему в глаз, забрызгав кровью мою руку.

Сначала я даже не думал ни о чем таком. Я просто хотел найти у него в кармане носовой платок, чтобы вытереть руку. Но вышло так, что сначала я нахожу у него деньги. Две тысячные купюры и ворох стольников и полтинников. Это месяц моего вполне терпимого существования. Возможно, это деньги женщины, лежащей рядом без сознания. Но сейчас мне это даже не приходит в голову.

Я машинально продолжаю копаться в его карманах, даже уже найдя платок, когда женщина вдруг стонет, начиная приходить в себя. Я резко встаю. Наверное, это как-то заставило посмотреть на все это иначе.

- Круто,- выдыхаю я.- Охуеть, как круто,- и, спрятав окровавленный платок в карман, бегу оттуда со всех ног.

Сложно объяснить, что я почувствовал в тот момент. Наверное, то же самое, что ощущал Раскольников, зарубив процентщицу. Я почувствовал себя так, будто я был действительно чем-то большим, чем просто медленно плывущим по течению говном. О том, что меня могут найти, я подумал уже дома. Я сжег платок в ванной и тщательно смыл пепел, но все равно продолжал ждать звонка в дверь, вздрагивая каждый раз, когда слышал звуки мотора машин во дворе, и с трудом заставляя себя выйти за едой в ближайший супермаркет. Но прошла неделя, а за ней вторая. И за мной никто не приходил. И к концу третьей недели я понял, что нашел себе новое хобби.

Заебали.

2008-12-18T12:16:57Z

Уже третий день подряд наблюдаю за забавной группой вконтактике. Предыстория такова: в Москве из окна метнулся студент из Кемерова. По этому поводу его друг открыл группу, посвященную этому знаменательному событию, куда незамедлительно набежала толпа тупых пёзд, говоривших с суицидником от силы раза два, и начали плакать: "Солнце ты наше", "Как же так?" и прочя хуета. Пиздец еще тот, но сегодня увидел, наверное, самую шедевральную картину в комментариях к одной из фотографий:
Плакальщица номер раз размазывает сопли:
- ну не мог человек с такими светлыми и добрыми глазами добровольно уйти из жизни......не мог...
Отвечает баба с аватаркой "Даша, мы помним тебя":
- не мог.значит,несчастный случай..ваня..

В ожидании Нового Года.

2008-12-15T10:27:27Z

Лютый мороз сушит,
Кто-то идет в баню,
Праздники пахнут пьяно,
Окукливаясь под елкой.

Деды Морозы с ватой
Слушают рифмы на стуле,
Только в мешке дуля,
Уходит совсем трезвость.

Долгая ночь скоро.
Праздник будет отмечен,
Шампанским ковер помечен.
Мы отдохнем славно.

Подарки таятся в коробках,
Кто-то скребет под дверью.
Согласно в миру поверью,
Никто ничего не вспомнит.

shtir_mg @ 2008-12-06T03:59:00

2008-12-05T21:09:34Z

Нереально доставляют вездесущие эксперты в области всего на свете. Только заикнись о чем-нибудь, тебе сразу объяснят, что нихуя ты в озвученном вопросе не понимаешь. Эксперты, правда, не стесняются блистать интеллектом и эрудицией в том же послании, восхищаясь сюжетами каких-нибудь дешевых (в данном направлении, конечно) Half-Life 2 или Fallout 3. И уж точно аргументами давить не будут. Еще более охуенными выглядят попытки открыть мне глаза на то, что я и без них, экспертов, знаю. Совет "почитай что-нибудь о" - куда ж без него. Выглядит так, как будто задрот советует почитать что-нибудь о том, как общаться с девушками.

shtir_mg @ 2008-12-04T03:56:00

2008-12-03T21:05:28Z

Куда ни плюнь, каждый второй хоть сколько-нибудь знаменитый уебок рассказывает, как он "боролся с СССР". Причем фразой "Я боролся с режимом" и байками, как за ними бегало КГБ, их рассказы и ограничиваются. Страдальцы, блядь. Разваливая страну, Пугачева (sic!) и Макаревич выступали на концертах, организованных государством, и получали от государства деньги. Борясь с "совком", Борис Стругацкий писал советскую фантастику. Больше всех, конечно, отличился Каспаров, который, чтобы свергнуть ненавистный режим, играл в шахматы. Нельзя, конечно, забывать и о Новодворской, о которой в то время вряд ли кто вообще знал. Смешнее их только те, кто во всю эту хуйню верит.

Игра года.

2008-10-29T08:54:55Z

Идите нахуй со своим Fallout 3. Я скачал Ragdoll Masters, и это лучшее, что я видел за последние года два.

Chopping block

2008-10-06T12:18:20Z

Это - Буч. Самый обаятельный и милый серийный маньяк-убийца на свете. С детства он сталкивается с непониманием окружающих, но это нисколько не испортило его характер. С добрым, прямым и отзывчивым Бучем можно познакомиться здесь: http://www.choppingblock.org/
Для тех, у кого туго с английским, перевод стрипов о Буче здесь: http://community.livejournal.com/ru_wk_comics/tag/chopping

PS: Моя самая любимая серия стрипов. Не над многим я смеялся так же, как над Чоппинг блоком.

Collapse.

2008-10-02T16:30:59Z

Заценил сабж. Если кто вдруг не в курсе, "Коллапс" - это отечественный "Принц Персии" в пост-апокалиптическом антураже.
Личное мое мнение: "Коллапс" - быстрее, выше и сильнее "Принца". Лично я бы не отказался от мрачности Warrior within, но это так, к слову. В принципе - и без того очень даже не дурно. Самое главное - управление здесь на порядок вменяемее, чем в "Принцах". Фактически, это чуть ли не единственный TPS с вменяемой камерой и управлением со времен Oni.
С нетерпением жду рецензий на сабж, чтобы в который раз поразиться профессионализму акул пера. Особенно, конечно, не терпится прочитать рецензию "Игромании".

Картинки.

2008-09-07T09:06:47Z

Случайно наткнулся на обложку Punisher'a (один из номеров к Secret Invasion):
http://cs1423.vkontakte.ru/u11099977/33881172/x_cd6212de.jpg
Вообще, за "глобальным событием во вселенной Marvel" слежу с самого начала, но только сейчас дошло, кого мне напоминают скруллы: http://www.xcomrus.com/xcom1/aliens/muton.jpg

Народный герой.

2008-08-21T09:57:12Z

Пока ехал из Анапы домой, написал рассказ. По-хорошему, его надо подредактировать, но мне пока что лениво.

Когда я «косил» от армии, мне пришлось провести полтора месяца в палате с мягкими стенами, и девять из двенадцати моих соседей были точно такими же симулянтами. Тогда я сказал себе: «Весь мир – дурдом», и с тех пор все больше убеждаюсь в этом. Поэтому, когда с нами случилась эта история, я совсем не удивился. После шести недель в психбольнице я вообще мало чему удивляюсь.

- Итак, Виктор,- бодро начинает тараторить ведущая.
- Я – Анатолий,- мрачно говорит Толик, беззастенчиво пялясь в вырез ее блузки.- Виктор – вот,- показывает он пальцем на Вита.- А это,- он переводит палец на меня,- Константин. Вы бы хоть таблички нам на шеи повесили. Что, опять «стоп!»?
- Нет-нет,- ведущая быстро мотает головой,- все нормально. Итак, Анатолий, расскажите нам, что же произошло.
- Да что там произошло,- угрюмо дергает плечами Толик и чешет ладонью затылок.- Вышли мы за пивом…
- Кто «мы»?- Звонко перебивает ведущая.
- Ну, вот мы,- Толик неопределенно обводит рукой половину аудитории.
- То есть – Вы, Виктор и Константин?
- Ну, да. Вышли…- снова начинает Толик.
- Когда?
Толик отрывает взгляд от декольте ведущей и недовольно смотрит ей в глаза:
- Да я помню, что ли? Вы новости вообще смотрите?! Там уже неделю только наши рожи и показывают. Всем уже уши насквозь прожужжали, как мы этих черножопых…
- Стоп!- Кричит ведущая и тихо добавляет сквозь зубы.- Блядь.
- Че я опять не так сказал то?!- Огрызается Толик.

На самом деле, все было не совсем так, как показывали в бесчисленных репортажах по телевизору и рассказывали в бесконечных интервью. Телевизор, радио, газеты, интернет… там вы не узнаете всей правды. А это значит, что вы не узнаете ее никогда в девяти случаях из десяти.
На самом деле, нам просто повезло. Сказочно повезло. Нереально. На месте зрителей, читателей и слушателей я бы обязательно задался вопросом: «Как трое подвыпивших недоумков умудрились перебить восемь вооруженных человек?» И это не говоря о том, что та восьмерка была, скорее всего, неплохо обучена. Ну, хотя бы против таких ущербных придурков, как мы. Ведь из нас троих оружие в руках держал только Вит. Один раз в жизни, на военных сборах. В средней школе. А задавшись этим вопросом, я бы непременно решил, что все это – не более, чем дешевая утка. Возможно, это потому что я знаю правду. Или потому что я люблю всякие теории заговора. На самом деле, почему бы и нет? Но зрители оказались более доверчивыми, чем я, и нашей троице снова повезло. Ну, и Первому каналу, конечно.

- Бля…- Толик сплевывает бычок в урну. Окурок ударяется о железный край и падает на пол.- Че ей опять не нравится?
- «Черножопые»,- вздыхает Вит.
- А кому они нравятся?- Пожимает плечами Толик.
Я не могу удержаться от смеха, а Вит терпеливо продолжает объяснять:
- Ты сказал «черножопые». По телевизору нельзя говорить «черножопые». И даже «черномазые» нельзя.
- Бля…- закатывает глаза Толик.
- Тоже нехорошо,- качает головой Вит,- но не так плохо, как «черножопые».
- Че?- Тупо смотрит на него Толик.
- Забей,- вздыхает Вит.- просто не говори «черножопый», находясь в кадре.
Толик удивленно пожимает плечами:
- А как же тогда говорить?
- «Кавказцы»,- Вит закатывает глаза, и я снова хохочу.

Это была третья неделя после нашего «подвига». В отличие от Толи, я прекрасно помню дату. 24 июля. Нет, я вовсе не был трезвее остальных в тот день. Наоборот, я всегда «плыву» после второй кружки. И память у меня не самая лучшая. Просто я тогда ударил свой сотовый, после чего на его боку появилась заметная трещина, а дата остановилась на 24 июля. 12:31. Конечно, я мог бы купить себе новый телефон,- теперь мы все можем себе многое позволить. Но я слишком привязываюсь к своим вещам. А телефон ведь практически целый. Короче, это была третья неделя. Кажется, понедельник, но я не уверен.
Вит вызвонил и собрал нас в какой-то загаженной пивнушке.
- Что, получше нигде не могли встретиться?- Ворчит Толя, облокотившись на хрупкий с виду столик.
- Там, где получше, нас каждый второй узнает,- морщится Вит.
- Поэтому ты нацепил эту херню на нос?- Показывает Толик на его темные очки.- Сними нафиг, здесь ты ими только отсвечиваешь зазря.
Иногда Толик приятно удивляет своей сообразительностью.
- Здорово, мужики!- Машет нам рукой какой-то толстяк, плетущийся мимо.
- Пшел отсюда,- вполголоса шипит на него Толик.- Уже третий за сегодня. Вот видишь!- С укором говорит он Виту.- Снимай нафиг.
- Ладно,- говорит Вит, пряча очки в карман.- Зачем, собственно, мы тут собрались... Вот Толя уже сказал, что у него это уже третий за сегодня. У меня – второй. А у тебя как?- Кивает он головой в мою сторону. Я живу на довольно людной улице и потому мрачно показываю растопыренную пятерню.
- Думаю, комментарии тут излишни,- разводит руками Вит.

Ну, еще бы,- я усмехаюсь про себя. «Привет!», «Ты – тот самый Костя?», «Можно автограф?». И это – почти все, что я от них слышу. От людей, которых вижу в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни. Куда бы я ни пошел. Кассир в супермаркете. Кондуктор в автобусе. Каждый второй прохожий. Ну, почти. Наверное, я утрирую. Но каждый четвертый – уж точно. И у Вити с Толей – те же проблемы. Что творилось с нашими телефонами первые несколько дней, думаю, рассказывать не нужно.
- Про нашего имиджмейкера, наверное, тоже можно не говорить,- продолжает Вит.
Услышав слово «имиджмейкер», Толик закатывает глаза и тихо матерится.

- Вы, как я понимаю, лидер в вашей тройке,- парень как-то странно смотрит на Вита. Если бы на его месте была девушка, я бы решил, что это – попытка заигрывать. Хотя… нет-нет-нет.
- Чего?- Глаза Вита, кажется, сейчас вылезут из орбит и покатятся по полу.
- Неофициальный, конечно же,- быстро добавляет имиджмейкер.
Я и Вит смеемся, Толик, как обычно, бормочет что-то непечатное.
Во время наших встреч с имиджмейкером, Толик всегда мрачен, как на похоронах. Тот, в свою очередь, в ужасе от повадок Толика. Это напоминает воспитание трудного ребенка.
- Анатолий Степанович, сидите прямо.
- Анатолий Степанович, постарайтесь больше не употреблять подобных слов.
Анатолий Степанович, у вас чистая одежда вообще есть? Почему у вас такой запах изо рта? Вы не чистите с утра зубы?! Вы же с людьми общаетесь!

- Ребята, это ваш шанс,- говорит нам толстый мужчина за крепким дубовым столом. Я не помню, как его зовут, а табличку на двери в кабинет я сегодня не посмотрел. Поэтому я зову его просто «Продюсер». Толстяк с горящими глазами.
То же самое он говорил нам два месяца назад, при нашей первой с ним встрече. Не сказать, что он нас обманул. Мой заработок увеличился раза в четыре, и все равно я слышал, что для этого бизнеса такие деньги – копейки. Но мне хватает. Нет, он нас не обманывал. И шанс мы не упустили. Только это не совсем та жизнь, о которой я мечтал. И Вит не мечтал об этом. И Толик не мечтал.
- Представляете,- продолжает Продюсер.- Шоу «Народный герой».
- О боже,- говорит Толик. Похоже, в противостоянии с имиджмейкером Толик все-таки проиграл.
- Народу ведь нужны герои,- и это он говорил два месяца назад.- А вы сейчас у всех на устах! Конечно, интерес падает, но мы сделаем пару передач. Интервью. У вас шансов на победу гораздо больше, чем у остальных.
Вит вздыхает и равнодушно спрашивает:
- Где нужно подписать?
- Контракт,- еще больше оживляется толстяк, подталкивая к нам прямоугольник бумаги.- Учтите, первый выпуск пройдет в прямом эфире. Анатолий, я это, прежде всего, вам говорю.
- Да понял я, понял,- вздыхает Толик.

В жизни Андрей выглядит точно так же, как на экране - «жует» слова, говорит так быстро, что звуки наталкиваются друг на друга, и я почти ничего не понимаю.
- Пять минут до эфира!- Кричит он.- Эээ…Вы приготовили речь?
Я киваю, Вит перечитывает помятую бумажку.
- Хорошо. Эээ…Анатолий! Кто-нибудь, побрейте Анатолия! У него же щетина трехдневная!
Толик рассеяно чешет подбородок и безучастно смотрит куда-то в сторону.
«Это ваш шанс»,- сказал нам Продюсер.- Три минуты до эфира!
Сегодня меня не узнал только какой-то наркоман, пришедший к моей однорукой соседке-наркоманке. Похоже, ему просто было не до меня. Когда я стоял на остановке, ко мне подошла девочка лет двенадцати.
- Знаете, Вы так похожи на Костю,- сказала она и, когда я обернулся, восторженно воскликнула.- Ой, и правда Костя!
Это было сказано слишком громко. Люди на остановке стали оборачиваться, восторженно перешептываться, и мне пришлось уйти. Вслед мне кричали, что я классный, что я – настоящий мужик. И мне пришлось ехать до телецентра на такси.
- Одна минута до эфира!
Тогда, в пивной, месяц назад, Вит сказал, что либо мы учимся жить по-новому, привыкаем к фанатам на улице и покупаем себе дорогие костюмы. Берем в кредит иномарки.
- Либо,- сказал он,- мы должны придумать, как это прекратить.

- Десять!- кричит Андрей и поднимает вверх сжатую в кулак ладонь.
Вит, кажется, весь сжался в комок, как лист с речью в его кулаке.
- Пять!- Андрей оттопыривает указательный палец.
Кажется, Витя решил идти по первому пути. Он учится. Сегодня он пришел позже всех, потому что провел ночь с одной из узнавших его на улице девушек. На нем был новенький костюм из бутика, и Андрей попросил меня отдать Виту футболку, а затем, помяв в руках его рубаху, отдал ее мне. «Народные герои должны одеваться попроще!»- сказал он.
- Начали! Здравствуйте, уважаемые телезрители, вас приветствует Первый Канал, и это передача «Народный герой». Эээ… Я очень волнуюсь, потому что… Эээ..
Возможно, Вит еще не понимает, но он сможет легко привыкнуть. И ему понравится эта жизнь. А я – нет. Не так легко, по крайней мере. И поэтому, когда приходит наша очередь, я выхожу вперед, отталкивая Вита в сторону.
- Здравствуйте,- говорю я, глядя в камеру.- Меня зовут Константин Лавров.
Я представляю, что на меня смотрят миллионы глаз, и во рту тут же пересыхает.- Мы… мы не считаем себя героями. А наш поступок… Это никакой не подвиг. На самом деле…

На самом деле нам просто повезло. Я уже говорил. Винно-водочный ларек находится через дорогу от моего дома, а с перепоя трудно определить, кому светит красный свет – нам или автомобилю. И когда машина задевает тебя бампером так, что ты падаешь и слышишь треск своего мобильного телефона в кармане, в таком состоянии ты не чувствуешь никакого испуга. Только злишься. Поэтому я встал и со всей силы ударил кричащего на меня водителя. В висок. Позже выяснилось, что упав, он сильно ударился головой об асфальт и получил сотрясение мозга. Поэтому при мне он больше не вставал. А после того, как он упал, Толик распахнул боковую дверь «Газели», и в грудь ему уперлось дуло автомата Калашникова.
Тогда, стоя у кабины и держась для равновесия за зеркало бокового вида, я мысленно попрощался с Толей. А заодно с Витом и своей жизнью. Но произошло нечто странное. Выстрела не последовало. Толик просто выхватил автомат из рук и дал очередь по салону. Затем еще одну. И еще. Пока не кончились патроны в рожке. При стрельбе очередями ствол у Калаша уводит вверх, и поэтому, когда «Газель» показывали в новостях, крыша была похожа на сыр. С дырками, я имею в виду.
Оказалось, что Толик убил всех, кто был внутри, первыми двумя очередями. Оказалось, что он так испугался, что мы потом долго не могли отобрать автомат у него из рук. Мы тогда совсем не знали, что это была боевая группа Ахмеда Гараева, все восемь человек. Они собирались что-то захватить. Или взорвать. Я не знаю. Плевать. В общем, поэтому мы и стали «героями». А мы просто шли похмелиться. Забавно получилось, правда?.. Что еще? Ах, да. Черножопые. Чурки. У меня все.

Впервые за более чем два месяца я просыпаюсь и не чувствую чьего-то пристального внимания. Удивительно, как мне не хватало этого чувства. Что я – такой же, как все. Один из многих, очень-очень многих. Конечно, какое-то время меня еще будут узнавать. Показывать пальцем. Завистливо или насмешливо перешептываться за спиной. Но это пройдет. Без телевидения – очень быстро.
С этими мыслями я лежал в кровати до полудня. Хотя, надо бы позвонить на работу. И Виту. И Толе. Теперь мы снова сможем видеться как нормальные люди.
Но Вит опередил меня и позвонил первым.
- Костя,- сказал он усталым голосом.- Если ты еще не включил телевизор, сделай это немедленно.
Не кладя трубку, я щелкаю пультом и удивленно смотрю на самого себя, в мятой витиной рубашке, кричащего в камеру. За кадром диктор говорит:
- Выступление Константина Лаврова вызвало огромный резонанс среди зрителей. За один день запись этого выступления на интернет-сервере YouTube посмотрело более ста тысяч человек. Продюсеры считают, что «Народный герой» будет пользоваться огромным успехом у зрителей.
- Геннадий Петрович сказал,- тихо произнес Вит,- что это – наш шанс.

Случайно обнаружил, что у меня юбилей.

2008-08-18T17:33:40Z

Сколько дней shtir_mg

Cколько дней (часов, минут, секунд) вашему ЖЖ © demidov
Сделайте любой свой счетчик!
www.memos.ru : lj.onas.ru

Джокер.

2008-07-29T04:20:27Z

Заебали люди, заявляющие "Джек Николсон сыграл гениально, Леджеру его не переплюнуть". Блядь, где гениально-то? Я не говорю, что сыграно плохо, но где, блядь, гениальность? В самой роли Джокера в том фильме не было ничего гениального. Никакой глубины характера, которую требовалось бы раскрывать. Никаких хитрых мотиваций, которые нужно было бы показывать. Ностальгирующие онанисты уже запарили, чесное слово. Да хуевые первые четыре фильма (ну, не первые, если быть точным, но не суть) о Бэтмэне, хуевые. Как и комиксы о Бэтмэне того времени. Не то чтобы не за что было их любить. Но и гениального в них ничего нет.

shtir_mg @ 2008-07-21T22:44:00

2008-07-21T14:44:54Z

Когда же я, мудак такой, буду писать все то, что запланировал?! >_<

Something supernatural. Вступление.

2008-05-27T16:43:24Z

В любой момент времени я могу остановиться. И это все, что мне нужно знать, чтобы верить: я еще не потерял рассудок. Ведь, принимая за данность то, что я вижу почти каждый день, сойти с ума очень легко. Каждый раз, когда я думал о том, как начать рассказ о себе, я заходил в тупик. И, поверьте, я не собирался начинать так сумбурно и непонятно. Наверняка, мне пригодился бы опыт Дарьи Донцовой, ведь, по большому счету, моя история настолько же идиотская, как ее детективы. Но в те времена, когда я еще читал что-то, кроме газетных объявлений, на моей книжной полке стояли, в основном, книги Паланика и Кинга. Ни одного мягкопереплетного дерьма от людей, считающих себя современными классиками детективного жанра. Не то чтобы я испытывал сожаление по поводу потерянных читателей из числа домохозяек. Просто начать с чего-то надо. И каждый раз я застревал именно на этом месте. О чем можно рассказать людям, которые ни разу в жизни тебя не видели? Что нужно сказать в первую очередь? С чего все началось?

Нет.

Как и в любой другой ситуации, четкого начала выделить не получится. Вы можете взять за точку отсчета какое-то значимое событие, но из него неизбежно будут торчать оборванные нити. «Как я попал в тюрьму за хранение наркотиков? Все началось с того, что Витя принес мне травку». И дальше по нарастающей: «Витя – это мой друг, мы дружим с первого класса»… «Травка оказалась обычным сушеным укропом, но я все равно подсел»… «Мой дом – не самый благополучный, и поэтому участковый часто ходил по квартирам»… Нет, начала здесь никогда не было. Если вы не писатель-неудачник, для которого потолок - богом забытый раздел "Творчество наших читателей" на говенном форуме литераторов и книголюбов, вам придется смириться с мыслью о том, что эти нити будут расти, расти, расти. И ваше «начало», в лучшем случае, окажется ближе к середине. В противном случае, о вашем «таланте» узнают только ваши друзья, которые, сдерживая рвотные позывы, будут восхвалять ваш писательский дар. А вы сдохните нищими бомжами, в то время, как кто-то другой поедет отдыхать на Канары. Не то чтобы я хотел поехать в жаркие страны. Миллионы наших с вами соотечественников за всю жизнь не покинут пределов своего федерального округа, а море смогут увидеть только по телевизору. Ничего страшного. Просто рассказать кому-то надо. А говорить с самим собой за последнее время мне порядком поднадоело. Я чувствую себя как Александр Селькирк на огромном острове, наполненном людьми. Если вы понимаете, о чем я.

В любом случае, нет смысла искать то, чего не было. Нет никакого смысла обманывать вас: у меня тоже нет никакого начала. Даже если дать старт с моего рождения, придется рассказывать о своих родителях, и так до бесконечности.

И вот еще что: рано или поздно, вам придется обрывать нити, свисающие из вашего «начала», по мере того, как их значимость для описываемого вами эпизода будет стремиться к нулю. Не то чтобы я умел это делать. Поэтому я просто начал с того, что первое пришло мне в голову.

Представьте темный подвал в обычном панельном доме. Не идеальный вариант, чтобы начать, но, все же, весьма неплохой. Практически каждый хотя бы раз бывал в подвале, и поэтому вам не составит труда представить это место. Бетонные стены, ржавые трубы, повсюду сырость … Если в детстве вы никогда не бывали и даже не мечтали побывать в подвале – вы дурак. Если вы там обитаете до сих пор – скорее всего, вы бомж или сантехник. В одном случае из ста сорока семи миллионов, вы могли бы оказаться тем, кого я тут жду. Поджидаю. В этом случае, в описываемый момент времени вы открываете ржавую дверь в подвал и спускаетесь по ступенькам вниз. Будь у вас хорошее зрение или нюх, который приписывают вам голливудские фильмы, вы обязательно заметили бы меня. К несчастью для вас, это неправда.

Если бы это были действительно вы, я обязательно бы поинтересовался: как вам удалось в таком виде тащить на плече бездыханную девушку по вечерней улице? И ответ значительно упростил бы мою дальнейшую жизнь. Но, теперь к несчастью для меня, это не вы. Кто-то другой. Остальные миллионы облегченно выдыхают. Моя жертва проходит мимо тени, в которой я сижу уже вторые сутки, и я почти беззвучно следую за ним из своего укрытия. Это тот момент, когда я понимаю, что он несет на плече все еще живую девушку. Это тот момент, когда все идет наперекосяк.

На пару секунд я замираю, соображая, как действовать дальше. Этого хватает, чтобы в дверном проеме появился еще один человек. Еще один неучтенный фактор. Не то чтобы я плохой охотник. Просто невероятно сложно предусмотреть все. А предугадать такое развитие событий – вообще нереально. Я узнаю о существовании этого участника действа перед самым ударом, когда тот замечает меня и вскрикивает. Моя первоначальная жертва начинает поворачиваться, недостаточно быстро, чтобы уклониться от удара, но этого вполне, чтобы лезвие пропороло его левый бок, не задев сердца. Он еще падает вместе со своей ношей на грязный подвальный пол, а я уже оборачиваюсь к его напарнику. На входе никого нет, я слышу только удар подъездной двери. Выбежав на улицу, я беспомощно смотрю вслед белоснежной Тойоте Камри, явно превышающей лимит жилой зоны двадцать километров в час.

Когда у вас пробито легкое, вы можете услышать этакий хрипящий свист при вдохе и выдохе. Если, конечно, боль не займет вас настолько, что вы ни на что другое не будете обращать внимания. А это вполне вероятно, особенно если тот, кто нанес вам такую рану, ударит вас со всей силы ногой в бок. Это как раз то, что я делаю, когда возвращаюсь в подвал. Не то чтобы я испытывал от этого какое-то наслаждение. Но это работает. Моя жертва корчится на полу, а я возвращаюсь к своей сумке, оставшейся в тени. Пришедшая в себя девушка наблюдает за мной, сидя у противоположной входу стены. Мне плохо видно, но, готов поспорить, ее глаза широко раскрыты от ужаса, а лицо побледнело, словно она – Белоснежка из диснеевского мультика.

Вернувшись к подранку, я бросаю кол и молоток рядом с ним и прижимаю коленом его левое плечо к земле. Он еще пытается сопротивляться, и такая тяга к жизни не может остаться без вознаграждения. Обеими руками я хватаю его голову и бью ее об пол, еще и еще, пока ублюдок не затихает окончательно. Затем я вжимаю острие кола между его ребрами и замахиваюсь молотком для удара. Это тот момент, когда Белоснежка начинает кричать.

Google тоже...

2008-05-09T01:02:58Z

http://hlcomic.com/index.php?date=2005-05-07

Ни о чем.

2008-05-08T17:00:37Z

Внезапно подумалось. Сам по себе я человек недружелюбный. И поэтому на дружелюбных людей в целом и на проявление этой дружелюбности в частности непроизвольно смотрю как на нечто идиотское. *Внимательно смотрит*